Интервью с Александром Архангельским. «В ногу со временем»

Понятие культура на сегодняшний день приобрело очень расплывчатые формы. Мы приписываем к этой сфере настолько разноплановые проявления в современном мире, что порой становится страшно от того, насколько исказилось восприятие культуры и снизился уровень ее важности как таковой.   Сегодня это и Шишкин, и Малевич, и инсталляции картин, и оригиналы работ художников. Как можно соединить столь непохожие по своим характеристикам результаты человеческой деятельности – остается загадкой. Насколько это правильно? Нет ли в таком восприятии грубейшей ошибки, которая блокирует дальнейшее развитие каждого человека в отдельности и мира в целом? Александр Архангельский, профессиональный литератор, писатель, режиссер, журналист, уверяет, что никакой ошибки в этом нет, и более того – проблема не в том, что мы ставим Малевича и Шишкина в один ряд, а в том, что многие отрицают такое сопоставление…

— Александр Николаевич, сегодня объяснить, что означает культура становится сложно выполнимой задачей по той причине, что она приобретает новые формы, которые трансформируются из абсолютно неожиданных проявлений. Что для вас культура сегодня?
— Если задать этот вопрос режиссеру, он с уверенностью скажет, что культура – это, конечно, театр и кино. Есть культура, а есть так называемая некультура. Последнее представляет собой плохие книги, плохую живопись, а первое – все, что хорошее. Но такое понимание не вкладывается в рамки восприятия мира сегодня. Давайте вспомним, что понятия «культура» не существовало вплоть до 18 века, были ремесла, было искусство. Художники были ремесленниками, а писатели – художниками в современном смысле этого слова. Культура, как часть общественной жизни, возникает довольно поздно. Но, возникнув, уже остается навсегда. В моем понимании культура – это вся сеть институтов, которые отвечают за создание, разрушение, трансляцию, сохранение смыслов и ценностей. Вы спросите, является ли в этом смысле телевидение культурой? Я отвечу – безусловно. А образование? Конечно. Нужно помнить, что культура может, как создавать, так и разрушать. Разрушительная функция несомненно зашита в программе культуры, ведь не все процессы подлежат эстетизации. Здесь речь идет о массовой культуре, а также об упомянутой антикультуре.

— Считаете ли вы современное искусство неотъемлемой частью культуры?
— Да, безусловно.

— Не волнует ли вас факт непреодолимого разрыва между современным искусством и классическим?
— Каждая эпоха уникальна по-своему. Важно понимать, в какое время ты живешь, и принимать ту культуру, которая создается непосредственно в твое время, вокруг тебя. Искусство – это ядро культуры, а далеко не вся культура. Разрыв с привычными классическими формами существования искусства – это вся послевоенная эпоха. Вопрос в мере радикальности. Искусство того времени строится либо на конфликте с классическими формами существования, либо на их отрицании. И миновать эту форму нельзя. Любой послевоенный реалистический писатель, в отличие от писателя 19 века, не может просто работать в реалистической манере – работая так, он отрицает авангардные формы, что являет собой совершенно другой продукт. Многие из нас авангард не признают, но в глубине души осознают его величие. Это что касается искусства в широком значении. Есть понятие актуального искусства, где нет эстетического объекта отдельно от человеческой жизни, но сама человеческая жизнь может превращаться в эстетический объект. Где нет отдельно политики и искусства, где искусство есть форма участия в политике, а политикой вместе с экономикой являются не фоном, на котором разворачивается жизнь искусства, а частью экстаза. Это актуальное искусство. И то, и другое искусство. Вопрос в том, как мы к нему относимся.

— И то, и другое культура?
— Конечно.

— Актуальное искусство многие не принимают в наше время. И это, как по мне, показатель внутреннего стремления человека к более высокому и возвышенному.
— Отношение может быть абсолютно разным, но каким бы оно ни было, к нему нужно подойти взвешенно и аргументированно. Перед тем как что-либо принять или отвергнуть, мы должны спросить себя, почему мы это воспринимаем так или иначе. Говоря о неприятии актуальных результатов деятельности современных художников, важно ответить на вопрос – мы не принимаем это, потому что работы действительно плохие или потому что просто созданы на непривычном нам языке? Огромную роль играет, к какому художественному языку человек привык с детства. Мое поколение воспитано на Шишкине. И мы воспринимаем его, а современное многие из нас отвергают, считая его не близким и далеким от внутреннего мировосприятия. На самом деле, просто Шишкина нам привили с детства, а новое искусство только стало поступать в наше поле эстетического развития. Люди часто отрицают что-либо не потому, что оно сделано плохо, а потому что сделано не в соответствии с их эстетическим воспитанием.

— Как вы относитесь к столь распространенным на сегодня инсталляциям, которые стали заменять картины, пусть даже репродукции?
— У инсталляции такие же критерии качества/некачества, как у фигуративной живописи. Видеокультура – такая же разнообразная, как живопись. И там, и там есть мастера, а есть маляры. Ужас нашей ситуации в России состоит в том, что большинство наших граждан, даже образованных, не включены в язык современной культуры. И они не знают, как реагировать, не могут сами осознать, что действительно вызывает отторжение, а что просто непривычно и слишком ново для них. У нас нет аудитории для современной культуры. Победители Каннского кинофестиваля собирают 1-2 зала, в Москве даже фильм Ханеке «Белая лента» идет одним залом. Это катастрофа. И проблема не в том, что нет художников – есть и художники, и писатели, и музыканты. У нас разрушена аудитория. Ни государство, ни бизнес ничего не делают для того, чтобы люди смотрели на современное искусство современными глазами.

— А что, если аудитория действительно не способна принять это современное?
— Повторяю, для того чтобы принять или не принять, нужно сначала узнать. Вот, например, солнечное затмение. Чтобы его увидеть, нужны специально затемненные очки или, как минимум, фольга. Когда у вас нет ни того, ни другого, вы видите слепящее солнце. И точка. Так и с современным искусством. Людей нужно подготовить к его восприятию, и тогда, возможно, у них не будет такого отторжения. А если неприятие у кого-то и останется, то оно уже будет осознанным, возникшим после получения знаний, а не на основании слепых эмоций.

Что любит и ценит русский человек? Не по своей вине, кстати, а потому что так выстроена система воспитания в истории русской живописи. Он ценит передвижников и классическую живопись. То есть то, к чему в мире относятся с симпатией.

— То, что общепризнанно?
— То, к чему относятся с симпатией, но без особого восторга. Потому что это средний уровень. Ну, возьмем передвижников. Европейские художники, талантливые, но посредственные. Русское искусство в мире ассоциируется с иконописью и авангардом, но мы при этом ассоциируем себя с Шишкиным, в лучшем случае – Репиным, работы которого намного сложнее. А также с Глазуновым и Шиловым. Самое бездарное актуальное искусство в сравнении с Глазуновым, поздним, и уж точно Шиловым – это великое событие. Но мы отстали и не считываем то, что нас окружает, потому что это не похоже на то, к чему мы привыкли. Мы все дальше не вписываемся в современные рамки мира, все дальше отстаем. Повторю – у каждого есть право на эстетическое отторжение, но для этого мы должны пройти эстетический путь, мы должны хоть что-то в этом понять. В Московской Третьяковской галереи самый пустой зал тот, который посвящен искусству 20го века.

— Вы считаете, что это недопустимо, чтобы публика больше ценила Шишкина, чем, скажем, Малевича?
— Это ужасно. С Малевичем можно выстраивать напряженные отношения: и как с практиком, и как с художником, и как с идеологом. Там есть с кем выстраивать. Передвижников можно любить, как вы любите часть домашнего обихода. Но это принцип отставания эстетического. Что важно понять – передвижники для своего времени были актуальным искусством. Они политизированы, социализированы, требуют расшифровки своих замыслов. Они взрывают академическую живопись и из них рождается русский модерн. И в этом виновны не они. Они просто сделали первую работу, и сделали ее как актуальные художники. Что касается милого Брюллова – это прекрасно, это замечательно, но в любом мировом музее подобных работ полно. Это рядовое явление высокого искусства. Возьмем литературу. Русский литературный авангард не создал, кроме Маяковского, таких прорывных произведений. Роман или поэзия эпох русского модерна – это, конечно, мировое явление. Именно оно является знаком русской литературной традиции. Если человек хочет быть современным в хорошем смысле слова, он обязан осваивать разные языки. Он не может сказать, что ему нравится Шишкин, он должен объяснить свою позицию.  Он не может сказать, что отвергает черный квадрат, он должен сказать, почему. Шишкина привили с детства, это часть нашей биографии, никто не имеет права отвергать нашу биографию. Но давайте разделим часть нашей биографии и часть мирового искусства.

— Но все-таки, как вы воспринимаете современное искусство? Можете ли здраво анализировать его, приняв во внимание, что это часть культуры? Не смущает ли вас явный разрыв между культурой сегодняшней и классикой? Или вы этот разрыв не замечаете и просто воспринимаете культуру как явление, которое видоизменяется под определенные рамки своей эпохи?
— Меня этот разрыв не смущает, и культуру я воспринимаю именно так, как вы сказали. Сегодня она не хуже и не лучше, она просто другая. Конечно, есть то, что мне очень нравится, а есть и то, что не нравится совершенно. Но если что-либо не соответствует моему вкусу, то не потому что создано не в рамках моих традиций, а потому что внутри того художественного мира, который создал, например, Шнитке, это я считаю неудачей. Слишком эмоционально. В любом художественном ремесле есть худшее и лучшее. В реалистической живописи лучшее – это ее чувственно-эмоциональное выполнение, но она при этом может быть даже глупой. А в актуальном искусстве слишком много рационального, что выступает сильной стороной, но она может завести в тупик, потому что это становится схемой, внутри которой нет места живой жизни. В истории не бывает все хорошо или все плохо. Если что-то хорошо, значит одновременно что-то плохо. Нравится мне или нет – это двадцать пятый вопрос. Я настаиваю на постановке самого опроса: нельзя спрашивать, имеет ли право режиссер Константин Богомолов так работать с классикой? Имеет полное. А дальше что-то у него получается, например, «Братья Карамазовы», а что-то не получается – Борис Годунов. И неуместно утверждать, что его метод никуда не годится.

— Мы затронули тему литературы. В одном из интервью вы говорили, что Борис Пастернак на вас произвел самое большое впечатление в школьные годы. Что именно вас затронуло – проза, поэзия с его стороны, и что вы в его творчестве нашли такого, что не находили у других?
— Эпоха такая была. Стоит вспомнить, что это было за время. 1976-79 годы. Вокруг сладкая вата, что в искусстве, что в политике. Вокруг назревают чудовищные процессы, уже есть предчувствие, что что-то надвигается. Умирающая постепенно власть, при этом не рождается никаких новых идей, над миром висит угроза ядерной войны. Вскоре классика представляется открыто и гордо, а 20 век – чудовищно. Не упоминается Гумилев; упоминается, но практически не цитируется Ахматова. Человек, в том числе и молодой, должен заходить в личное через современное. Мост через реку должен быть построен недавно, иначе этот мост провалится. И Пастернак – это, с одной стороны, классическое, а с другой – очень уж современное. Это одновременно и авангардно, и консервативно. Это путь к 20 веку. Но немалую роль в большой заинтересованности его творчеством сыграл запрет на его книги. «Доктор Живаго» запрещен тотально, и когда тебе доверяют чтения, привезенные из заграницы и ксерокопированные книги – это отдельное отношение. Пастернаком можно обмениваться со своими. Это связано со старинным значением слова Символ, что в древности означало табличку, которую греки разрезали и, встречаясь после длительного расставания, снова соединяли. Тем самым показывая, что они свои, хорошие знакомые. Это порода такая.

— Вы также видели рукописи Пастернака…
— Рукописи бывают черновые, перебеленные и беловые. Мне довелось увидеть не черновые рукописи, который Борис Пастернак черкал сам у себя, а перебеленные, с которыми он работал впоследствии. Любопытно, что в качестве смены какого-либо слова или фразы, Пастернак приклеивал на изменяемое слово несколько различных вариантов, чтобы они никуда не исчезли. Такой экономный способ работы. Хотя переписывал он очень много и часто. У Маяковского есть строки – «И пусть, озверев от помарок, про это пишет себе Пастернак, А мы… Соглашайся, Тамара!» («Тамара и Демон»). «Озверев от помарок» - Маяковский знал, что пишет…

— Вы тоже пишите книги. Поделитесь вашими секретами творческого процесса.
— Я пишу неправильно, так не нужно писать. Это безумно затратный способ производства. Я начинаю писать, и каждый раз, когда приступаю к продолжению, переписываю предшествующие строки. Всякая пауза в работе означает переделку всего, что было до. Это форма маниакальная – маниакальная привязанность к тексту. Если бы я мог по-другому, я бы писал по-другому.

— В одном из выпусков передачи «Тем временем» вы поднимали вопрос о том, почему издания в России закрывают рубрики о культуре, и пришли к выводу, что на эту рубрику отсутствует спрос. Вы действительно считаете, что люди в России не требуют издания с материалами о культуре и им достаточно соцсетей и блогов, чтоб прочесть рецензии и культурные новости известных представителей культурной сферы?
Что значит люди? Отдельные люди готовы. Но достаточного количества аудитории, чтобы заинтересовать рекламодателя, нету. Причина не в том, что не хватает денег, причина в том, что не хватает читателей. Культура – это вещи наращиваемая и создаваемая. Иначе говоря, если людям не предлагать такого плана разговор, то они отвыкают от него и перестают в нем нуждаться. Искусственно не заставишь, но, с помощь культурного воспитания можно создать традицию, которая коренится в народе и приживется в нем надолго. В Германии есть традиция серьезной газетной статьи, есть тетрадь, посвященная культуре, и немецкий читатель привык к ее существованию. И даже если он не интересуется культурой, он все равно эту тетрадь берет, пролистывает, и рекламодатель знает, что эта тетрадь будет просмотрена, и на ее страницах есть смысл разместить свой имидж-макет. А если заявить самому себе, что материал читать не будут – то и рекламодатель услышит такое утверждение и откажется платить. Если давать аннотации вместо рецензий – то люди к этому привыкнут и не будут требовать чего-то большего. Возьмем Америку – мой любимый пример. 26000 фондов, финансируемых культурные проекты. Понятное дело, что фонды рекламируют и сами себя. Америка – самая прагматичная страна в мире, самая жесткая. Ты должен в самом начале своего пути выбрать – ты в какой зоне: рыночной или внерыночной. Если ты в рыночной, не надейся на гранты, ты сам зарабатываешь свои доллары. Если ты идешь в нерыночную – есть система, поддерживающая эту часть жизни. Если разрушить эту систему, то через 20 лет будет пустыня в этой сфере – аудитория разрушится. Россия такое разрушения пережила дважды: после революции, когда вместе с плохим уничтожили и хорошее, живое, и в конце советской власти – опять же вместе с чудовищным уничтожили и прекрасное. Два раза полная разборка ситуации с последующей плохой сборкой. Мы сегодня наследники этого двойного процесса. О чем это говорит? Что рыночная сфера несовместима с культурой? Нет, о том, что плохой рынок. Как был плох рынок при Советском союзе, так же он плохо устроен и сейчас. Это неразвитый рынок, архаический, это рынок-базар. Вообще говоря, рыночная экономика не отрицает затрат, она не требует прибыли как обязательного условия, она требует другого, требует объяснения – зачем.

— Но прибыль, само собой, в экономике неотъемлемое условие…
— Для экономики в целом деньги не являются настолько необходимыми. Каждый отдельный институт должен определить эту необходимость для себя. Поэтому рыночная экономика создает альтернативные институции. Например, благотворительность. Она, как отдельная система, не штучная, кому дам, кому нет, а как продуманная система, представляет собой целую выстроенную философию. Вспомним формулу Карнеги: «Глупо жить бедным, стыдно умирать богатым». Рыночная экономика – это система зарабатывания денег и последующее личное их распределение.

— Вернемся к спросу на культуру. Вы говорите, что его нет, но, тем не менее, передовые театры Москвы собирают аншлаги, и билеты нужно приобретать буквально за несколько месяцев до начала определенного спектакля. Как вы это объясните? То есть у людей есть спрос на красивое, глубокое?
— И не на красивое тоже. Тот же Богомолов не очень красивый. Но давайте отметим, что аудитория театральная и аудитория театральной критики не совпадают. Люди доверяют скорее сарафанному радио, к дискуссии в своей среде, нежели к мнению критика. Нет связки, которая есть в европейской культуре. Критик влиятелен, потому что от его рецензии зависит судьба спектакля. У нас это никак не связано.

— Но люди же интересуются мнениями других, прежде чем посмотреть ту или иную премьеру…
— Интересуются. Но аудитория отделов, занимающихся культурной журналистикой и аудитория самой культуры – разные. Давайте прямо скажем. Театр продает 200-400 билетов. Представить себе газету, которая будет тиражировать 400 экземпляров и будет жить, невозможно. Люди читают рецензии в блогах, но пойти купить печатное издание с этой рецензией не согласятся. Механизм не запущен. Но давайте по театральной аудитории не мерить. Она слишком маленькая, она всегда немного более избранная.

— Как Вы считаете, фильм Андрея Звягинцева «Левиафан» стал таким популярным за счет награды и номинации на «Оскар», или аудитория России действительно готова принять проблему, которую Звягинцев ставит в своем фильме?
— Здесь есть два важных момента. Первый: по-моему, в России впервые была применена такая технология рекламы, когда на фоне политического стандарта выстраиваться система ложного запрета на скачивание. Мы же прекрасно понимаем, кто стоит за тем, чтобы показывать фильмы в интернете. Те же, кто запрещал скачивание. Я ничего против не имею. Любые технологии годятся, лишь бы во благо народа. Такой запрет лишь подогрел интерес к показу. Массового показа в кинотеатрах не было, но он прошел, безусловно, лучше Цитадели, производство которой стоило раз в 20 больше. Я сейчас говорю о технической части, а не о содержании. А второй момент, попадание в аудиторию. Вот мы говорим, что нет сейчас аудитории для восприятия современного искусства. Нет аудитории для восприятия современного европейского кино, большой аудитории. Но есть что-то другое – есть потребность в серьезном разговоре на серьезные темы. Независимо от того, готов ли человек воспринимать актуальное, готов ли воспринимать современное европейское кино, но при определенном уровне образования и при определенном типе жизни человек вдруг испытывает чувство, что между культурой и всеми остальными сферами общества есть прямая связь.

Культура начинает восприниматься не как сфера, где странные люди производят какие-то странные вещи, а как место, где проговаривается самое существенное на сегодняшний день. И место это имеет не в политике, не в экономике, а в культуре. И «Левиафан» – часть этого большого процесса.

— Как вы оцениваете сюжет фильма?
— Как  я говорил о конце 70х, когда нависло над Россией ощущение, что надвигается беда, так и сейчас люди чувствуют, что что-то происходит, и хотят, чтобы с ними поговорили об этом именно на языке искусства. Мы поняли, что главное – это картина мира, совместимая или несовместимая с традициями, особой ролью России в мире. Нам важно понять, кто мы и куда идем. С «Левиафаном» начинались споры о том, хорошо или плохо показывают пьянство и отображают государство и церковь как носителей какого-то отрицательного начала, а закончили все тем же – кто мы, куда и откуда. Это и есть первый вопрос, который ставит Звягинцев нам всем.

— Как вы считаете, задача искусства, фильма в частности, ставить вопрос или отвечать на него? И есть ли фильмы, которые отвечают на вопросы? Потому что, как правило, мы получаем тему для размышлений, но нам не дают рецепт что делать дальше. И отвечает ли, в вашем понимании, Звягинцев на поставленный вопрос в «Левиафане»?
— Возьмем Ханеке (а я думаю, Звягинцев  работает с некоторой оглядкой на него). В одном случае он дает ответ, а в другом – ставит расплывчатый метафизический вопрос. Его фильм «Любовь» отображает всю социально-политическую актуальность. В фильмах «Опасные связи» и «Белая лента» он дает предельно четкие ответы.

Для меня фильм «Левиафан» - это фильм-конструкция, которые достаточно в жесткой форме дает ответы на вопросы. Однако его художественный материал не подкрепляет эти ответы. В замысле все очень четко. В исполнении – нет. Все утверждают, что это фильм о том, что государство – Левиафан. Но если мы посмотрим, то в замысле не государство Левиафан. Миром управляет Антихрист. И орудием этого Антихриста является митрополит. Под его руководством сносят этот дом главного героя. Власть – это оружие в руках Антихриста.

Священник никакой, Модянов играет очень убедительно. Роли бытовые сыграны замечательно. В итоге замысел не совпадает. Конструкция, что самое интересное, а то что самое интерсное – исполнение не отвечает. В итоге все перекашивается. Высказывание не состоялось. Посмотрите на реакцию, все решили, что левиафан – это государство.

— В чем, на ваш взгляд, причина неправильного восприятия фильма?
— Люди не являются специалистами, они эмоционально воспринимают. Там эмоционально роль митрополита никакая. Мадянов – живой, митрополит – нет. Не то, чтобы актер плохой, просто роль не прописана. Роли бытовые сыграны замечательно. Но исполнение не отвечает конструкции, в итоге все перекашивается. Высказывание не состоялось. Чтобы убедиться в этом, стоит понаблюдать за реакцией зрителей – все решили, что Левиафан – это государство. Конструкционное искусство – оно всегда очень опасно. Можно ли ответить на вопрос с помощью искусства? Да, можно, если режиссер готов…

— Какую основную цель преследует ваша передача «Тем временем»? Ответить на вопрос или задать темы для размышления?
— Мы работаем социальным клеем для определенного слоя. Задача не в том, чтобы дать ответ, а в том, чтобы зрители, обсуждая проблему, сохраняли, все более слабеющую, социальную связь между собой. Иногда мы можем дать какой-то ответ, прийти к чему-то ясному и конкретному в процессе обсуждения. Но это не должно входить в наши задачи. Наша передача – это не искусство, это медиа. Единственное, что я могу сделать – выстраивать мосты между разными группами среди аудитории моей передачи.

— Что вам помогает сохранить объективную позицию ведущего?
— Я стараюсь не затрагивать те темы, в которых я очень много понимаю. Потому что соблазн вмешаться слишком велик. Если я начну активно высказывать свою позицию, меня начнут вовлекать в различные кампании, цель которых пропагандировать чьи-то интересы. Ну и роль ведущего программы будет сломана.

— В сферу журналистики вы пришли со сферы литературоведения. Почему вы решили внести такое изменение в свой вид деятельности? И что все-таки вам ближе?
— Во-первых, я был хороший, но средний литературовед, и потолок я свой уже головой ощущал. Я написал несколько книжек, я себя реализовал. Если бы я был выдающийся литературовед, я бы рос дальше. С одной стороны. С другой стороны, жизнь заставила. Я не хотел уходить в бизнес, единственное, что кормило – это медиа. И вот сошлось одно с другим: желание попробовать то, чего я не делал, и необходимость зарабатывать деньги. Я себя ощущая профессиональным литератором. Человек, который зарабатывает на жизнь словами. Если бы я мог выбирать сегодня, то предпочел бы жизнь кабинетного ученого, иногда выходящего на публику. Но сложилось, как сложилось, я ни о чем не жалею. Я уйду из сферы журналистики с легкостью, а оставаться с написанием книжек мне бы не хотелось.

Также я пробовал себя режиссером, снял несколько фильмов, среди них 3 фильма о писателях – Герцене, Короленко, Белинском; многосерийный фильм «Фабрика памяти», «Жара». Но и эта сфера себя изжила для меня.

— Что вам ближе: книги писать или фильмы снимать?
— Жизнь коротка, и я лучше книгу напишу, чем сниму еще один фильм. Очень долгая и сложная работа – съемки, где результат зависит от множества людей и факторов. Мне больше нравится проявлять себя как писатель.

— В одном интервью вы говорили, что счастье – это процесс написания книги, а когда она уже издана, то приходит ощущение удовлетворенности, но в этот момент нельзя прочувствовать всей трепетной радости, которая наполняет в процессе создания истории.
— Это я красиво, конечно, сказал. Но на самом деле, в процессе написания книги чувствуешь себя одновременно и счастливым, и несчастным. Текст также мучает и выводит, доводит до безумия. Но процесс того стоит. Взлеты стоят всех падений.

— Насколько для вас важна реакция аудитории на ваши книги?
Важна, конечно. Но определенное время. Пока книжка не отделится от меня.

— Вы говорили, что никогда бы не пошли в бизнес. Почему?
Мне интересно придумывать, менее интересно запускать и абсолютно не интересно отслеживать.

— Вы внутренне себя ощущаете публичным человеком?
— Да, ощущаю. Но моя публичность скромная, что вызывает у меня комфорт и удовлетворенность. Есть проверочный тест на Celebrity: можно ехать в метро или нет. Я могу. Меня устраивают те издержки, которые связаны с моей степенью известности, узкой степенью известности. Это помогает мне в решении моих вопросов, связанных с литературоведением.

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Автор

Виктория Степанец Журналист Виктория Степанец
Москва, 25 лет
Журнал Журнал «Культурный тренд»

Написать сообщение
Пишу статьи, учусь в ВШЭ.
Интересная тема? Нажимай